Неверов Александр, Павлючик Леонид, "Труд", 11 ноября

Писателя Юрия Полякова постоянные читатели нашей газеты знают хорошо. За последние десять лет он часто выступал на страницах "Труда" с яркими публицистическими статьями, вызывавшими немалый общественный резонанс, вел авторскую колонку, был телевизионным экспертом. В газете печаталась и проза Полякова - фрагменты из романов "Козленок в молоке", "Замыслил я побег", повести "Подземный художник". Накануне своего юбилея писатель ответил на вопросы корреспондентов "Труда".

- Вы удачливый писатель, драматург, сценарист, возглавляете "Литературную газету", входите в президентский совет по культуре. Некоторые на этом основании могут причислить вас к достославному племени "литературных генералов"…

- Бывают удачливые игроки, удачливых писателей не бывает. Когда речь идет о литературе, то правильнее говорить не об удаче, а об успехе. Да, успех иногда бывает случайным и быстро улетучивается вместе с именем недавнего баловня. Мой литературный успех, с вашего позволения, длится уже двадцать лет, с появления в "Юности" повести "ЧП районного масштаба". Полагаю, есть основания для того, чтобы увидеть в этом некоторую закономерность, отличную от выигрыша в литературную лотерею.

Что же касается литературного генеральства, то это не ко мне. Я сознательно вышел из всех писательских союзов, которые, по-моему, сейчас только вредят литературному процессу и во многом потому, что зачастую командуют этими союзами "генералы", не сочинившие за свою жизнь ничего достойного даже ефрейторской лычки…

- Вы как-то заметили, что для писателя самое важное - "сказать не вовремя", то есть задолго до того, как это стало общим местом. Какие из ваших пророчеств, предвосхищений сбылись?

- В самом деле, писатели обладают какой-то особой социально-нравственной сейсмочувствительностью. В "ЧП районного масштаба" (1985-й) я показал молодых чиновников, готовых за очередной шаг по аппаратной лестнице пожертвовать чем угодно - любовью, честью, долгом. Так и получилось в 91-м… В "Апофегее" (1989) я старался предупредить о том, какую страшную угрозу несет обществу набиравший силу Ельцин. В итоге я оказался прав, но получил пожизненный ярлык "антидемократа". В повести-памфлете "Демгородок" (1993) вывел капитана 1 ранга, взявшего власть в России и наведшего в стране порядок, приструнив "врагоугодников и отчизнопродавцев". Что исполнилось, а что нет - судить читателям…

- В прозе и публицистике вы затрагиваете самые острые проблемы общественной жизни. Какие из них представляются сегодня наиболее актуальными?

- Таких проблем много, но есть одна, не решив которую мы не выйдем из цивилизационного кризиса. Понимаете, сегодняшнее российское общество несправедливо. Скажете: "Вот уж удивил - так удивил!" Конечно, абсолютно справедливых социумов вообще не бывает. Но мы живем в чудовищно, саморазрушительно несправедливом обществе, где ветераны войны, честные труженики, рискующие жизнью офицеры еле сводят концы с концами, а откровенное жулье вкладывает шальные деньги в развитие мирового спорта. Чтобы жить, а не вымирать, люди должны верить в возможность справедливости. Мы же сегодня верим в невозможность справедливости. Это очень опасно, очень! Это страшно, в том числе и для тех, кто сегодня благополучен.

- Вы всегда говорили о необходимости преодоления раскола в писательской среде. Удается ли решать эту задачу на страницах "Литературной газеты"?

- В газете - да. В жизни - нет. Придя в "ЛГ", я прежде всего предложил отказаться от либеральной моноидеологии, доведшей газету почти до потери здравого смысла и читателя. И тираж за три года вырос в три раза. Мы представляем на своих страницах весь спектр мнений, бытующих в обществе, все основные художественные веянья, за исключением откровенного хулиганства или прохиндейства. Увы, чаще всего литературные проходимцы выдают себя за литературных первопроходцев, а некоторые издания, даже "толстые", помогают им морочить доверчивого читателя. Дошло до того, что выходят тома энциклопедий, где широко представлены откровенные шарлатаны, а серьезные, крупные писатели вообще не упомянуты.

"ЛГ" сегодня делает все возможное, чтобы преодолеть психологию гражданской войны, укоренившуюся в отечественной литературе с конца 80-х, вернуть творческую интеллигенцию в режим диалога, без чего невозможно духовное оздоровление общества и развитие отечественной словесности. После пятнадцатилетнего перерыва мы провели дискуссии о прозе, критике, поэзии, состоянии русского языка и гуманитарного образования. В эти споры были вовлечены литераторы, ученые, политики, годами не подававшие друг другу руки. По-моему глубокому убеждению, выпивать лучше с единомышленником, а спорить лучше с противником твоих взглядов. Полезнее - и для тебя, и для литературы…

- Было время, вы вели на телевидении несколько передач, сейчас появляетесь только в качестве гостя. Почему?

- Ну прежде всего потому, что "Литературная газета" требует столько времени и усилий, что на телевизионные проекты, честно говоря, сил не остается. Впрочем, недавно мне предложили вместе с моей дочерью Алиной выступить в качестве ведущих в новом проекте РТР "Семейная летопись", которая должна рассказывать о знаменитых кланах и семьях. Я сначала отказался, сославшись на занятость и на то, что Алина уже вполне очевидно ждет второго ребенка, но как раз последнее обстоятельство привело авторов проекта в бурный восторг, и они меня уговорили. Сняли восемь пилотных передач. Надеюсь, до эфира они дойдут, если, конечно, не помешает то обстоятельство, что "ЛГ" жестко критикует нынешнее ТВ, включая и "вторую кнопку".

- Что вы думаете о нынешнем состоянии "ящика"?

- По моему глубокому убеждению, не изменившемуся с тех времен, когда я был телеэкспертом "Труда", нынешнее ТВ не только не способствует консолидации и оздоровлению общества, а наоборот, насаждает депрессивность и деструктивность. Это прежде всего постоянное глумление над советским периодом нашей истории, который дорог большей части населения. Это отсутствие сколько-нибудь внятной информации о том, чем живет подлинная Россия. Про жизнь Америки, Европы и Израиля мы узнаем сегодня из ящика гораздо больше, чем про жизнь Смоленщины, Поволжья или Сибири. Да, в этих странах живет много наших бывших соотечественников, но в России-то их живет гораздо больше - и не бывших. Согласитесь, ведь это не что иное, как информационное расчленение страны, которое может стать когда-нибудь и политико-географическим! Наконец, меня абсолютно не устраивает то, что с телевидения сегодня изгнан думающий человек, прежде всего писатель. Изгнаны настоящие, а не назначенные таланты. Где писатели Валентин Распутин и Леонид Бородин, где политолог Сергей Кара-Мурза, где певцы Олег Погудин, Евгения Смолянинова, Татьяна Петрова? Когда о смысле жизни и разных высоких материях в эфире пускается говорить Бари Алибасов, начинает острить Евгений Петросян, а Ефим Шифрин - петь, мне хочется выкинуть телевизор в окно!

- В последнее время названия ваших книг и произведений становятся все раскованнее: "Плотские повести", "Порнократия", "Хомо эректус". Неужто права пословица: седина в бороду - бес в ребро?

- В середине 80-х у меня еще не было ни бороды, ни седины, а я уже опубликовал в "Иностранке" эссе "Об эротическом ликбезе", а также в "Юности" - "Апофегей", ставший символом возвращения эротики в советскую литературу. Так что возраст тут ни при чем. "Хомо эректус", кстати, означает не то, что некоторые подумали, а "человека прямоходящего". Так называется моя пьеса, которую я написал для Театра сатиры. Должен сознаться, что первый актерский состав переругался из-за морально-политической остроты пьесы, и Александр Ширвиндт вынужден был его полностью поменять. Сейчас над спектаклем работает Андрей Житинкин, и я с трепетом жду премьеры.

"Порнократия" - это книга, в которой собраны мои статьи, написанные с 1987 по 2004 год, в том числе и те, что публиковались в "Труде". В Древней Греции "порнократией" называлась власть мужчин, попавших под влияние непристойных женщин. Я же вкладываю в это слово иной смысл: власть, непристойно ведущая себя по отношению к народу. Между прочим, статью с таким заголовком я опубликовал еще в 1998-м, поэтому французский фильм "Порнократия", недавно показанный в России, никак не мог повлиять на выбор моего названия. Скорее, наоборот…

Но что правда, то правда: во всех моих сочинениях я большое внимание уделяю личной, даже интимной жизни героев, без чего, по-моему, невозможно глубоко раскрыть их внутренний мир. Но заметьте: ведя разговор с читателем о самом сокровенном, я всегда остаюсь в рамках приличий и художественной необходимости. Мой принцип: о плотском без пошлости и сквернословия. Сегодня, когда литературу захлестнули подзаборная матерщина и помоечный физиологизм, "достойная эротика" стала для меня, если хотите, чем-то программным… И в моем новом романе "Грибной царь" личной жизни героев, порой достаточно насыщенной, посвящено немало страниц.

- Почему ваш роман называется "Грибной царь" и когда его можно будет прочитать полностью?

- Полностью роман можно будет прочесть в будущем году, когда он выйдет в журнале "Наш современник" и в издательстве "Росмэн", с которым я теперь сотрудничаю. (Здесь, кстати, к юбилею выходит пятитомник, куда вошло лучшее из написанного мной). Тогда-то и станет понятен смысл этого достаточно сложного, аллегорического названия. Вообще, в известной степени "Грибной царь" - последняя, завершающая часть трилогии, в которую входят роман "Замыслил я побег…" (1999) и повесть "Возвращение блудного мужа" (2001). Это попытка взглянуть на судьбу страны через историю семьи. Наверное, именно семья, семейные устои спасли русскую цивилизацию и во время большевистских экспериментов начала века, и во время необольшевистских экспериментов конца ХХ века. Кому-то из критиков, может быть, снова покажется, что это взгляд на современную историю "из постели". Но тут уж ничего не поделаешь…

* * *

"Ночи в Сицилии"

Отрывок из нового романа Ю. Полякова "Грибной царь"

...У Свирельникова случилась в ту пору вторая большая размолвка с Тоней. Он съехал с вещами в съемную квартиру, и заместитель Веселкин выпивал с ним вечерами, терпеливо выслушивая его обиды на жену, накопившиеся за годы семейной жизни. Михаил Дмитриевич тогда еще не понимал, что если ушедшему мужчине хочется всем жаловаться на оставленную жену, то брак еще далеко не безнадежен. Веселкин пытался утешить шефа и привел какую-то бойкую безмужнюю даму. Вообще, "разведенки", как известно, чрезвычайно чутки к чужому семейному горю, обладают удивительной, не женской понятливостью (к сожалению, временной) и вытворяют в постели такое, о чем их прежние мужья даже не мечтали. В конце концов Михаил Дмитриевич, устав от примерной до приторности чуткости и буйной до членовредительства постельной изобретательности, одумался, вернулся домой и помирился с Тоней.

Но его брак уже дал к тому времени непоправимую трещину. Свирельников и сам не мог понять, в чем суть этого разлада. Нет, даже не разлада, а какого-то все более настырного желания изменить жизнь. Собственно, что такое счастливый брак? Это вовсе даже не безоблачное удовольствие, не семейный рахат-лукум, обсыпанный сахарной пудрой. Нет! Это безоговорочное признание этой жизни, этой женщины, этой семьи - единственно возможной, единственной, несмотря ни на что. Ведь уйти от женщины, с которой прожил пятнадцать лет, только из-за того, что вы стали часто ссориться и редко взаимообразно утомляться перед сном, так же нелепо, как эмигрировать из-за того, допустим, что на родине выдалось дождливое лето...

Нет, брак рушится только в том случае, если у кого-то из двоих появляется пусть даже мимолетная, почти случайная мысль о новой, с начала начатой жизни! Когда эта бацилла "сначальной" жизни попала в душу Свирельникова, теперь уже и не вспомнить. Возможно, тогда, когда он с завистливым удивлением взирал на старого знакомца, который явился на встречу Нового года в Дом кино не с прежней женой, носившей прическу, похожую на осиное гнездо, а в обнимку с длинноногим гламурным существом. Обглядывая ее, вздыхали даже седые режиссеры, давно растратившие свои мужские пороховницы на блудливых помрежек и ногозадиристых студенток ВГИКа. А может, это случилось в тот день, когда женившийся на секретарше партнер по бизнесу, подвыпив, рассказывал Михаилу Дмитриевичу об умилительном восторге позднего отцовства. Ведь подумать только: от тебя, полузаморенного жизнью пенька, вдруг отпрыскивается новый, зеленый побег, маленький и живой! Кстати, все их с Тоней попытки завести позднего ребенка потерпели неудачу...

Довольно долго Свирельников всячески старался подавить в себе эту подлую жажду "сначальной" жизни. Например, он решил для укрепления семьи съездить с Тоней в Ельдугино, оставив дела на компаньона.

- Справишься без меня?

- Даже-даже! - осклабился Веселкин.

... Был как раз август - самые грибы да еще рыбалка! Тоня, тоже чувствовавшая неладное, обрадовалась. Дело в том, что первый свой семейный отпуск они провели именно в Ельдугино. Спали в проходной комнате под лоскутными одеялами. Точнее, не спали, а ждали, мучая друг друга, пока накашляется на печке за занавеской дед Благушин да перестанет ворочаться в светелке молоденькая прыщавая учительница, присланная по распределению из Калининского пединститута.

По утрам ходили в лес. Дед Благушин рассказывал, как нашел Грибного царя и даже показывал место. Там он после этого часто находил белые, но все какие-то меленькие. Тоня смотрела на старика с недоверчивым восторгом и спрашивала, что делать, если найдешь Грибного царя, - срезать ножом или срывать.

- Первым делом надо желание загадать! - наставлял дед Благушин.

- Какое?

- А это уж, милка моя, сама думай! Одно желание - больше никак нельзя...

Потом он потихоньку учил внука, как проверить, надежная ли жена досталась:

- Верная, она подле мужа в лесу ходит, а если гриб найдет, то сразу кличет, мол, иди смотреть! Гулящая все норовит уплутать куда-нибудь подальше. Жадная грибы тайком собирает, а потом всем хвастается. Чересчур самостоятельная грибы пересчитывает и сравнивает, кто больше собрал, она или муж...

Свирельников понял, что с женой ему фантастически повезло... Там же в лесу они хотели, наедине, вознаградить себя за опасливые неудобства тесной дедовой избенки, но, как на грех, угодили в муравейник и еле спасли белую Тонину попу от страшного покусательства...

...Однако в Ельдугино в тот, окончательный, год они так и не поехали: турфирма "Лотофаг", в офисе которой "Сантехуют" менял трубы и устанавливал новый итальянский фаянс, расплатилась горящими путевками на Сицилию. Две недели они с Тоней объедались и обпивались халявой, уступая в чревоугодии разве что немцам: те жрали и пили так, словно завтра их должны были расстрелять, а потом, собравшись на большой лоджии, резались в карты, до глубокой ночи оглашая окрестности пьяными гортанными воплями.

"М-да, - лениво думал Михаил Дмитриевич, - если они так ведут себя на отдыхе в союзнической Италии, то можно вообразить, что их деды вытворяли в снегах Смоленщины и почему русский народ валом валил в партизаны".

А времени для размышлений у него было достаточно. Целыми днями он лежал на пляже, пялился на загорающих без лифчиков девиц и напевал себе под нос:

Tоpless, topless!

Топ-топ и - в лес!

- Что ты там бормочешь? - морщась, спрашивала Тоня: у нее от острой итальянской кухни и дешевого столового вина обострился колит.

- Да так... Ерунда.

Но нет, это была не ерунда! Бацилла "сначальной" жизни опасно размножилась в его душе и уже доедала иммунитет спасительной мужской лени, которую иногда еще именуют постоянством и которая сберегает сильный пол от того, чтобы заводить семью с каждым освоенным женским телом. Кстати, на отдыхе, в покое, обычно восстанавливалось их плотское единство, подорванное будничной нервической суетой. Ведь, в сущности, объятья пожизненных супругов есть не что иное, как попытки досодрогаться до прежних, первых, ярких ощущений любви. Конечно, вернуться в то сумасшедшее начало невозможно, но поймать в брачной постельной повседневности его пьянительные отголоски иногда получалось именно на отдыхе, когда есть время прислушиваться к себе и безмятежно целыми днями караулить забытую негу, словно суслика возле норы...

Но там, на Сицилии, не получилось даже этого. Свирельников, почти еженощно исполняя курортный супружеский долг, чувствовал во всем своем теле, саднящем от пляжного перегрева, какую-то тупую дембельскую скуку...

За день до отлета домой их повезли на экскурсию в знаменитые Палермские катакомбы. По стенам огромного монастырского подвала, несколько веков заменявшего горожанам кладбище, висели мумифицированные, усохшие до размеров страшных кукол покойники в истлевших старинных одеждах. Особенно Свирельникова поразила галерея невест, которые вместо брачного ложа угодили сюда, под землю, прямо в своих кружевных подвенечных платьях и высохли здесь на затхлых сквозняках, сжимая в руках свадебные букетики.

Этот тлен, не спрятанный в землю, а выставленный на всеобщее обозрение, и стал, кажется, последней каплей. Свирельников с каким-то леденящим ужасом почувствовал в своем вполне еще жизнерадостном теле эту неодолимую мумификацию, которую нельзя остановить, но которую можно загнать вглубь, перебить новизной, как перебивают трупный запах ладаном, миррой или чем там еще!

Когда летели в Москву, он накачался виски, хохотал, на весь самолет рассказывал похабные анекдоты и пел:

Тоpless, topless...

Топ-топ - и в лес...

Михаил Дмитриевич даже умудрился с шепотливой хмельной конспиративностью (то есть совершенно по-дурацки и прилюдно) выклянчить телефончик у страхолюдной стюардессы.

- Лучше бы мы в Ельдугино поехали! - вздыхала, чувствуя непоправимое, Тоня. - Может, нашли бы Грибного царя...